14 заметок с тегом

Пушкин

Портрет художника О. А. Кипренского, 1827 год

Заметки, так или иначе связанные с именем А. С. Пушкина (1799—1837)

О карантине

3 сентября Пушкин приехал в Болдино, надеясь за месяц справиться со своими делами и вернуться в Москву, чтобы справить свадьбу. Но покинуть Болдино было невозможно: «Около меня Колера Морбус. Знаешь ли, что это за зверь? того и гляди, что забежит он и в Болдино, да всех нас перекусает». Холера — «очень миленькая особа». Эпидемия усиливается, а срок отъезда становится всё более неясным. Плетнёву: «Ты не можешь вообразить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать». Осенью в Болдино закончен «Евгений Онегин», написаны «Повести Белкина», «Маленькие трагедии», множество стихотворений.

Всё, всё, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья.

Четырнадцать карантинов преграждали путь к Москве. Болдино стало воплощением свободы — вдали от Бенкендорфа, посторонних людей, светской суеты.

...смотреть в глаза людские,
И пить вино, и женщин целовать,
И яростью желаний полнить вечер,
Когда жара мешает днём мечтать,
И песни петь! И слушать в мире ветер!

(из А. Блока)

Н. Ульянов. Пушкин в Михайловском (1936)
 Нет комментариев    110   8 мес   жизнь   Пушкин

Одна пушкинская строка и одно школьное сочинение

Е. В. Муковнин «Уж небо осенью дышало...» (2007)

В этом учебном году на уроках литературы в 9 классе мы обстоятельно прочли один из пушкинских шедевров — «На холмах Грузии...». Расскажу я не о том, как проходила наша работа над стихотворением, а о сочинении, которое последовало за ней.

Очевидно, что сочинение по литературе не должно проверять знания учащихся. В этом нет никакого смысла. Допустим, мы даём школьникам такую тему: «Любовь в стихотворении А. С. Пушкина „На холмах Грузии...“». Что мы получим? Подобная работа сведется к неосмысленному повторению учащимися уже сказанного одноклассниками и учителем на уроке. Стихотворение будет подменено информацией о стихотворении. Ни о каком живом понимании здесь не будет и речи. Поэтому во время классного сочинения я даю такую тему, которая заставит не только по-новому взглянуть на уже известное, но и подтолкнет на творческий поиск ответа. К этому ответу ребята подведены работой на предыдущих уроках по поэзии Пушкина.

Итак, тема классного сочинения: «Два стихотворения А. Пушкина о любви („На холмах Грузии...“ и „Я вас любил...“)». Отдельно предупреждаю, что писать нужно не всё подряд. Задача — сравнить два стихотворения, написанных в один и тот же год, имеющих даже одинаковый объём в восемь строк. Специально не даю никаких критериев для сравнения — их нужно установить самостоятельно (у каждого они будут свои). Желательно сказать не только о том, что объединяет два стихотворения, но и о том, чем они отличаются. Можно пользоваться своими записями в тетради, текстами стихотворений, черновиками (хоть и «Я вас любил...» учащиеся сдают наизусть — в этом плане сочинение влияет также и на другие виды работ).

Малый объём двух стихотворений вынуждал пишущих вчитываться едва ли не в каждое пушкинское слово, размышлять над отдельными строчками. Такая работа видится полезной: она учит читать лирику как лирику, соразмышлять, слушать и слышать голос поэта.

Автограф пушкинского стихотворения «На холмах Грузии...», который стоит показать ребятам. Он убеждает нас в том, что в этом восьмистишии нет ни одного лишнего слова — над каждым велась скрупулезная работа.

Что получилось в итоге? Писали об общем и о разном в двух стихотворениях. Начну с того общего, что было понято большинством.

В обоих стихотворениях изображается неугасшая любовь и грусть оттого, что лирический герой любил безответно.

«Любовь ещё... угасла не совсем» и «Сердце... не любить... не может». Любовь лирического героя живёт всегда — сердце не может не любить. <...> «Печаль моя полна тобою, / Тобой, одной тобой» и «То ревностью томим... Как дай вам бог любимой быть другим». Любовь в обоих случаях является безответной.

Половина писавших сочинение отмечают безответную любовь. И в первом, и во втором случае перед нами воспоминание о любви, которая осветила всю жизнь человека. Несмотря на то, что адресат стихотворения «Я вас любил...» до сих пор неизвестен и является предметом дискуссий, трудно не согласиться с подобным суждением.

Открываем книгу С. А. Фомичева «Поэзия Пушкина. Творческая эволюция» (1986): «Стихотворение рождается в печальный миг, и это не резко, как всё в этом стихотворении, но отчётливо обозначено единственным тропом: „любовь — угасла“. <...> Грусть уходящего чувства, но исчезновение это не опустошает: любовь запечатлелась в сердце поэта и воспоминание о ней не тягостно, а благотворно».

Фомичев С. А. Поэзия Пушкина. Творческая эволюция. Л.: Наука, 1986. С. 185.

Итак, уходящее чувство, которое восполняет сердечную пустоту. Уходящее, но не ушедшее окончательно. Эту тонкую связь двух стихотворений ощутили уже далеко не все. Вот что писали девятиклассники:

Первое стихотворение говорит нам «люблю», тогда как второе — «любил». Время — первое различие.

Другой девятиклассник так оспорил это суждение:

Обратим внимание на глаголы в каждом из стихотворений. В «На холмах Грузии...» в приоритете у автора глаголы настоящего времени (шумит, мучит, тревожит, горит, любит). Это может говорить о временном промежутке переживаний лирического героя. А конкретно, о настоящем. <...> Если же обратиться к стихотворению «Я вас любил...», то мы можем заметить... глаголы прошедшего времени: любил, угасла. Это может говорить нам о том, что сила любви лирического героя значительно снизилась, но не угасла до конца. В обоих стихотворениях используются глаголы несовершенно-го вида, то есть лирический герой ещё не разлюбил, да и, скорее всего, никогда не сможет, потому что этот огонёк будет слабо, но вечно гореть в душе любящего человека.

В «На холмах Грузии...» лирический герой смирился с расставанием и готов любить дальше. В стихотворении «Я вас любил...» он не смог смириться с утратой любимого человека, и он будет продолжать любить дальше.

Нет, не смирился он в обоих стихотворениях: «Сердце вновь ГОРИТ и ЛЮБИТ — оттого, / что НЕ ЛЮБИТЬ оно НЕ МОЖЕТ». Здесь разная мера страдания и печали, но общее отношение к ней — невозможность смириться с разлукой, а напротив, готовность мужественно перенести её. Это пушкинское отношение к настоящему чувству увидели тоже не все.

А теперь самое трудное: различие между двумя стихотворениями. Почти все писавшие обратили внимание на последнюю строчку: «Как дай вам бог любимой быть другим». Она и вызвала наибольшие затруднения. И в этих затруднениях и проявилась одна из главных проблем понимания поэтических произведений школьниками вообще — формализм.

В «На холмах Грузии...» нет ни одного местоимения «я», лирический герой ставит себя на второе место по важности, уступая первое место объекту своей любви. А «Я вас любил...» начинается с «я», и это местоимение присутствует в половине строчек. Объект любви перестает быть самым важным, лирический герой выпускает его из своих мыслей.

В этой интерпретации второго стихотворения сказались особенности работы в классе над первым. Вопрос о «безличности» синтаксического рисунка «На холмах Грузии...» я задавал ребятам на уроке. Так мы делали вывод о жертвенном характере любви, в котором недопустимо никакое «я». Вместо «я люблю» у Пушкина «сердце любит». И потому провокационным оказалось повторение «я» в стихотворении «Я вас любил...». Велик соблазн увидеть эгоистический характер влюбленности. И ведь действительно, в «Я вас любил...» пять «я» на восемь поэтических строк. Но всё это только математический подсчет, формальная сторона. Нам предстоит вчитаться в эти самые строки, услышать их, а не делать скорых выводов.

На уроке анализа сочинений я спросил учащихся: «Получается, что все стихотворения о любви в мировой поэзии, в которых есть „я“, эгоистичны?» Вспомним сонет Шекспира:

Ты не найдешь в ней совершенных линий,
Особенного света на челе.
Не знаю я, как шествуют богини,
Но милая ступает по земле.

То же и у Пушкина. Ведь если мысль была бы замкнута исключительно на себе, то не было бы никакого смысла желать возлюбленной счастья. И не было бы смысла вообще желать ей такой же любви, как своей собственной. Нет, тут дело не в формальном повторении «я». Только 23 % из числа писавших увидели (хоть и по-разному), что стоит за этой поэтической строчкой. Всего одной пушкинской строкой. И сколько всего увидели!

Лирические герои в этих стихотворениях не эгоистичны, а наоборот, самоотверженны, так как один способен отказаться от своей любви во имя любимой, а другой на расстоянии от неё отказывается от своих выгод.

В «На холмах Грузии...» сама печаль связана с объектом любви лирического героя... А в стихотворении «Я вас любил...» акцент перенесён на будущее состояние возлюбленной. Лирический герой не хочет докучать собой, потому как он понял, что любовь его безответна. Он оставляет свои чувства в стороне ради счастья другого человека, ведь поступив иначе, лирический герой может причинить ему боль, что недопустимо из-за любви к нему: «Я не хочу печалить вас ничем».

В стихотворениях есть однокоренные слова «печаль» и «печалить»: «Печаль моя светла» и «Я не хочу печалить вас ничем». Но если подумать, то за ними стоят разные переживания. В первом случае лирический герой сам чувствует эту печаль и грусть, а во втором герой говорит о том, что не хочет передавать это состояние своей возлюбленной. То есть во втором стихотворении герой не говорит конкретно, что чувствует сейчас боль или грусть, а он беспокоится о девушке, о том, как она себя чувствует.

Пушкин пишет: «Я вас любил так искренно, так нежно...» — нежность означает заботу. Он заботится о ней, и он не хочет резко врываться в её жизнь, он даже не сообщает о любви: «Я вас любил безмолвно». А теперь он понимает, что причинял ей страдания и решает сделать вид, будто разлюбил. <...> Это признак очень большой, но самопожертвенной любви.

Поэт всё ещё любит, но понимает, что этим он только тревожит свою избранницу. Автор желает ей найти другого человека, которого она полюбит. Это доказывает искренность и силу его чувств. Он хочет, чтобы она была счастлива, несмотря ни на что.

Только сделать вид. Смягчить свои признания не ради себя, а ради неё (отсюда вводное сочетание «любовь ещё, БЫТЬ МОЖЕТ, в душе моей...»). И даже отречься от своей любви ради её счастья. Пожертвовать всем, даже своим чувством, во имя её покоя. Здесь нет никакого эго. Любящий отказывается от любви не из-за собственной слабости, а как раз потому, что силён. С. А. Фомичев в цитировавшейся выше книге так объясняет многократное повторение «я» в стихотворении:

Не только последняя строка, но и всё стихотворение — мольба о счастье любимой. В самой фразе «Я вас любил», повторённой, как заклинание, трижды, метрическое ударение падает на слово «вас», оставляя первое слово безударным.

Безударное «я», жертвенный характер любви в «Я вас любил...» — всё это в одном из сочинений получило новый интересный поворот:

Можно заметить, как обращается автор к девушкам: в первом стихотворении используется только «ты», а во втором — «вы». Это может показывать различие самих чувств Пушкина. В «Я вас любил...» он отдаляет себя, как и любовь, от девушки, а в «На холмах Грузии...» он наоборот пытается стать ближе, два раза обращаясь: «Тобой, одной тобой...».

Одна пушкинская строчка — и столько разных мыслей, сосредоточенных вокруг неё. Вот наглядная демонстрация неисчерпаемости пушкинского слова. Об этом я также говорил на уроке анализа сочинений. Айсберг, у которого только 1/7 находится на поверхности, а всё остальное скрыто в морских глубинах. «Семя, рождающее леса» (А. Платонов).

Так появилась идея для будущего года: сосредоточить разбор «Я вас любил...» на этой одной строке. Оставим тему сочинения прежней, но при ее объявлении зададим два наводящих вопроса.

  1. Чем объяснить отсутствие «я» и повторяемость «я» в первом и во втором стихотворении?
  2. Что, на ваш взгляд, стоит за местоимением «ничем» в строке «Я не хочу печалить вас ничем»?

Так получилось бы сосредоточить внимание пишущих на смысле даже не отдельных строк, а отдельных слов («я» — «ничем»). Ожидать, что весь класс услышит Пушкина, разумеется, не стоит. Но подобного рода вчитывание, вслушивание в микрофрагменты помогло бы глубже проникнуть в текст, по-новому посмотреть на то, что казалось уже понятным.

Уже после сочинения я прочитал у В. С. Непомнящего:

Преподаватель филологического факультета рассказывает о семинаре по Пушкину, проведённом с 20 студентами. Разговор шёл о стихотворении «Я вас любил...». Студентам был задан вопрос, как они понимают последние две строки:

Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам Бог любимой быть другим.

19 студентов ответили, что это... ирония. 20-й ответ был — насмешка.

Услышав такое от молодого поколения («нашего будущего»), впору удавиться. Никому из ребят (а они сейчас, как правило, умные) не пришла в голову мысль о великодушии и бескорыстии, о готовности к жертве во имя другого, о той истинной любви, которая, по ап. Павлу, «не ищет своего». Ни о чём человеческом. Словно и чувств таких не существует. В головы пришло только мелкое, своекорыстное и удручающе пошлое. «Рыночное».

Непомнящий В. С. Речь не о Пушкине // Литературная газета. 2009. № 23 (6227).

Тут нечего добавить. Когда произведение искусства находится на недосягаемой высоте, то у современного человека возникает желание «заземлить» и опошлить его до своего личного уровня. Поэтому любое высказывание о подлинной поэзии неизбежно оказывается высказыванием и о своей собственной жизни. Пушкин позволяет нам вглядываться в нас самих. Тем и ценны для меня все процитированные выше сочинения.

 Нет комментариев    200   8 мес   литература   Пушкин   школа

Зло «Анчара» и не только

Не первый год мы вместе с 9 классами читаем пушкинский «Анчар» — один из наиболее совершенных и глубоких шедевров поэта. Что такое зло? Как оно появляется? В чём его корни? В конце концов, кто виновен в его распространении? Во многих вещах ребятам важно разобраться и самим. Стихотворению мы посвящаем отдельный урок. Говорим о том, что древо яда — это древо вселенского зла, видимое из любой точки вселенной; размышляем о том, что не человек у Пушкина сотворил зло — оно объективно существует в мире («природа... его в день гнева породила»); говорим о том, что смертоносный яд этого древа медленно, по капле из ветвей, распространяется по мирозданию.

И дальше самое интересное: царь-деспот отправляет раба к анчару за самым страшным ядом. Затем князь напитывает этим ядом свои стрелы и уничтожает соседние народы, распространяя тем самым зло с невероятной скоростью. Говорим о том, что князь — двойник анчара, т. е. человек и способствует всё более скорому распространению зла. Всё это ребятам понятно. Разными словами они говорят о том же самом.

А теперь самое трудное. Мы не разбираем последнее четверостишие. За десять минут до конца урока даю письменное задание: перечитайте внимательно последнее четверостишие и скажите: послушный раб — жертва князя или невольный убийца и соучастник зла?

Посмотрим, что пишут девятиклассники. 44 % писавших сказали о том, что раб — жертва князя. Вот что пришлось прочитать в таких работах:

У раба не было выбора. Раб не хотел умирать, наверное, он не знал исхода событий. Поэтому сложно раба назвать соучастником или убийцей. Возможно, с другой стороны, раб знал, что умрёт, и он понимал, что неправильно будет, что умер только он один, поэтому принёс князю яд, чтобы тот пустил стрелы в других, в таком случае его тоже нельзя считать убийцей. Ведь его отправили одного.

Я считаю, что раб — жертва хозяина. Он совершил опрометчивый поступок от безысходности и из-за положения в обществе. Он и не мог поступить иначе.

Он не знал, что владыка будет с помощью этого яда убивать других.

Он мог только догадываться, что «царь» будет делать с этим ядом.

Конечно, меня интересует качество аргументации, доказательства, размышления. Мнение не оценивается. Но обратите внимание на логику: «неправильно будет, что умер только он один... в таком случае его тоже нельзя считать убийцей»; «не мог поступить иначе» — а значит не убийца, «наказан», поэтому не убийца, «не знал», поэтому не убийца... Нет ли в этих строчках частичного оправдания тирании, деспотизма и, возможно, убийства? Ведь раб бы умер в любом случае: ослушайся он князя или выполни его волю. Только во втором случае всё хуже: он умер ещё и в муках, одновременно добыв оружие, уничтожившее целые народы. Открываю стихотворение:

Но человека человек
Послал к анчару властным взглядом,
И тот послушно в путь потек
И к утру возвратился с ядом.

А царь тем ядом напитал
Свои послушливые стрелы...

Послушные стрелы и послушный раб. На это совпадение обратили внимание только два человека: «„Стрелы“ не имеют своей воли, их просто запускают для гибели человека. „Стрелы“ — рабы князя, их тоже безвольно запускают»; «его послал князь (как послушливую стрелу) — сам он не совершил бы этого».

40 % писавших сказали о том, что раб всё-таки соучастник убийства. Посмотрите, как обстоятельно доказывают свою точку зрения эти ребята:

Я думаю, что на любые порабощения можно отвечать своим несогласием, если оно есть. И мне кажется, что раз раб подчиняется одному взгляду хозяина, то его устраивает позиция хозяина. Раб, если бы не был соучастником князя, и свою жизнь мог бы отдать за покой во всём мире, восстать, уйти от царя. Но тот послушно выполнил приказ. Значит, собственной мысли у раба не возникло, или он её не захотел защищать. Система: раб принёс яд, царь напитал стрелы. Если бы раб не принёс яд, то у князя бы ничего и не вышло.

Скорее, невольный убийца и соучастник зла, потому что он мог изначально отказаться от похода к анчару. Человек по природе своей свободен, и раболепно отправляться к древу зла только из-за властного взгляда другого человека — унижения. Тем более, если учитывать то, что анчар является воплощением зла, то раб, по сути, совершил зло во имя своего властителя, что повлекло за собой злые деяния уже самого владыки.

Человек равен Человеку от природы, но раб превращает это в «раб < владыка». Он мог хотя бы попробовать поспорить, переубедить владыку, но раб просто сделал.

Раб даже не пытается сопротивляться. Если бы он действительно не хотел быть соучастником зла, то... попытался бы противостоять воле князя.

Я думаю, что раб виновен в том, что случилось, не меньше князя. Ведь раба не заставляли нести яд. Он сыграл одну из ключевых ролей в распространении яда своей безвольностью, отсутствием своего мнения. Ведь что за бред — раб и царь оба люди, обоих создала природа, по большей-то части они равны. Но из-за каких-то навеянных обычаями и устоями мнений, раб поверил, что он не может никак перечить царю, ведь своего мнения у него не было, иначе он бы не пошёл на смерть от одного лишь взгляда. И я не думаю, что раб не понимал, что случится, если царь получит яд.
Но он не спорил, не сбежал, не вылил яд. Ведь если бы он не донёс яд, то всё равно скорей всего погиб бы по указу царя. Но он просто выполнил то, что ему сказали, как последнее ничтожетво.

«Послушный раб» — не только жертва князя. Человек должен иметь свою точку зрения и следовать ей. Иначе, правда, можно заставить человека делать что угодно. Безвольный человек может нанести обществу ещё больший вред, нежели человек, сознательно идущий на какой-либо поступок, потому что у человека, осмысляющего свои действия, хотя бы цель есть, ради которой он и совершает что-то дурное, а человек, не имеющий собственной воли делает это по факту просто так.

Я особенно удивлялся, читая последний фрагмент. Уже в 9 классе (а может, это как раз и самое время) учащийся понимает, что значит отсутствие собственных убеждений, какой вред безвольный человек может нанести людям. И как трудно иметь волю: нужно ставить перед собой цель, мыслить самостоятельно. А это очень трудно (пушкинское «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать»).

Только 16 % проникновенно написали о том, что раб одновременно и жертва, и убийца. Вот один из удививших меня отрывков:

Он не жертва князя, он жертва своего решения... Он причастен не только к собственной гибели, но и к будущей войне, где погибнут сотни тысяч людей, т. к. могущество яда слишком велико. Я полагаю, что он не только соучастник зла, он наравне с владыкой, т. к. его поступок — это то же самое зло.

В написанном есть свои неточности. Но понято нечто важное. О том же самом пишет Ю. М. Лотман: «Сложнее образ раба. Он, бесспорно, вызывает наше сочувствие. Эпитет „бедный“, выразительная картина: „И пот по бледному челу / Струился хладными ручьями“ создают образ страдающего человека, жертвы деспотической воли князя. Однако нельзя не заметить, что послушание раба, его покорность, готовность, жертвуя жизнью, выполнить волю деспота... объективно служат делу деспотизма. Раб — не только жертва, но и распространитель зла».

«Анчар» прочитан. Прошёл урок анализа письменных работ (самые удавшиеся работы я читал классу). Считать ли успешным урок, натолкнувший ребят на подобного рода размышления? Несомненно. Более того, проделанная работа крайне важна и для учителя. В 2017 году вышел перевод на русский язык книги Дэвида Коэна «Ловушки преподавания». Автор размышляет: «Большинство учителей... не особенно приглядываются к тому, что творится в головах учеников, и не пытаются корректировать свои методики преподавания. Такие учителя не стремятся взглянуть на изучаемый материал глазами ученика, а затем преподнести его с учетом сделанных выводов». И особенно важный момент: «Многие учителя преподносят знания в готовом виде... затем предлагают ученикам „практиковаться“. Готовые знания — незаменимый инструмент в работе учителя, потому что это своего рода идеал, к которому учащиеся должны наконец прийти. <...> Но расширение объёма знаний, сообщаемых учащимся в отшлифованном и концентрированном виде, может стать для них — для учеников — препятствием, поскольку отточенные формулировки, как правило, не идут ни в какое сравнение с тем, чем „богаты“ предварительные самостоятельные усилия большинства чему-нибудь научающихся». Размышляя с ребятами об «Анчаре», мне как раз и хотелось уйти от «отточенных формулировок». Но тревожные ощущения остались.

Вернусь к числам. Увидеть всю сложность образа раба смогла только половина класса. Сейчас 2020 год. В 2019 году таких ребят было больше. Почему так? Что стоит за написанным другой половиной ребят? Невнимательно прочитанное стихотворение? Вряд ли. Нежелание быть виноватым? Несерьезное отношение к своей жизни и жизни вообще? Я не знаю...

 Нет комментариев    430   9 мес   литература   Пушкин   школа

История класса

Недавно я побывал в городе Пушкине. В пушкинские времена его называли «Город Лицей на 59-ом градусе широты». Поездка стала одним из поводов написать маленькую заметку про Лицей (заодно поделиться некоторыми фотографиями). Она представляет собой фрагментарные сведения о Лицее, вычитанные из разных книжек и всплывшие в памяти во время поездки по своей причудливой логике.

Юный Пушкин. Таким он выглядел в лицейские годы

Пушкинский выпуск — это люди 19 октября. В этот день, в 1811 году, они стали одноклассниками. Горчаков, Данзас, Дельвиг, Кюхельбекер, Малиновский, Пушкин, Пущин и другие. Дать дворянским детям наилучшее образование, которое позволит им участвовать в управлении и просвещении России — таков был изначальный замысел Сперанского — часть проекта постепенной отмены крепостного права, ограничения самодержавия в стране. Проект свободы. «Дней Александровых прекрасное начало». Лицей был открыт в августе 1810 года. А то светлое будущее, одним из звеньев которого стал бы Лицей, Сперанский не увидит.

М. М. Сперанский (1772—1839)
Портрет работы А. Г. Варнека

19 октября — самый первый лицейский праздник. Ребята уже знакомы друг с другом после трепета на вступительных испытаниях. Теперь же в Екатерининском дворце, на торжественной церемонии открытия Лицея, в присутствии царя собрались царское семейство, члены Государственного совета, министры, придворные. Сперанский и Аракчеев сидят рядом с царем. Тихо и скучно выступает с речью директор Лицея Малиновский (его сын — одноклассник Пушкина). Директору было глубоко ненавистно читать речь, которую написал за него один из важных родителей. Это маленькое событие так символично! Написанная чужой рукой речь — предвестие всех тех трудностей, с которыми столкнется Малиновский на посту директора Лицея. Образованный, умный, мечтающий о реформах, процветании родной страны, участии лицеистов в преобразовании России, о ее прекрасном будущем... Его постепенно окружали аракчеевские «надзиратели». Но оставалось желание воспитывать в детях то, чего он желал. Затем выступал профессор права Куницын. В своих речах он обращался не к царю, а к детям, называя их будущими столпами отечества. Они еще не подозревали, что это чистая правда. В первый же день им строго объяснили: «Шуметь нельзя!» Но они прошумят до последнего своего дня.

Обычный класс. В 1811 году они вместе сели за парты. Через шесть лет все вместе получат аттестаты. Они станут поэтами, министрами, офицерами, «государственными преступниками», путешественниками. А сейчас они читают повести и легенды о греческих и римских героях. И еще не знают, что сами при жизни своей станут легендами и преданиями.

Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он как душа неразделим и вечен...

Класс, в котором учился Пушкин.

Почти не сохранились первые лицейские письма 1811 года. Никто не догадывался, что любая запись, любой маленький листочек из жизни тех лет станут разыскиваться, будут на вес золота.

Скажи, куда девались годы,
Дни упований и свободы.
Скажи, что наши, что друзья —
Где эти липовые своды?
Где молодость? Где ты? Где я?

На четвертом этаже Лицея над одной из комнат висит табличка с надписью «№ 13 Иван Пущин». Лицеист взглянул на соседнюю комнату и увидел другую табличку: «№ 14 Александр Пушкин». Эти таблички сохранились и по сей день. Иван Малиновский, один из учеников Лицея, в 76 лет вспомнит все номерки каждого из лицеистов. № 29 — Данзас, № 33 — Дельвиг, № 38 — Кюхельбекер... И сам Пушкин часто будет подписывать свои письма очень просто — «14». Даже много лет спустя.

В Лицее не было телесных наказаний. Этого добился директор Малиновский. Сейчас это кажется нормальным. Но в то время в большинстве учебных заведений практиковалось применение силы. В Лицее же ученика могли «арестовать» в его собственной комнате, поставив у дверей дядьку на часах. И то редко.

Опомнимся — но поздно! и уныло
Глядим назад, следов не видя там.
Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было,
Мой брат родной по музе, по судьбам?

В один тяжелый день Кюхельбекер напишет мужу старшей сестры Глинке, что в Лицее у него нет ни одного друга. «Жалею вместе с тобою о твоих неудачах», — ответит родственник. «Ты напрасно также надеешься найти друзей между ветрениками твоих лет, не созревши покамест и сам для чувства дружбы. Вообще, милый друг, старайся воспользоваться золотою порою молодости твоей, занимаясь исключительно и единственно науками, в которых благо жизни нашей; не упускай притом из виду будущего своего назначения в обществе и соделай себя достойным его; не плачь обо всем и во всякое время; плаксивое лицо, точно как и слишком грустное расположение духа, нимало не сестрится с юношеским возрастом. Приобыкши на все вещи смотреть с худой стороны, ты поневоле будешь несчастлив; верь также мне, что мы во всех почти случаях жизни сами бываем орудием собственного нашего счастия или злоключения»... Наверное, Кюхельбекер думал о том же. Даже тогда, когда вызовет Пушкина на дуэль стреляться. Когда станет предметом насмешек над своей фигурой, стихами. Когда в слезах, не стерпев оскорбления, бросится топиться в царскосельском пруду. «Мой брат родной по музе, по судьбам»...

Карикатура на Кюхельбекера

Златые дни! уроки и забавы,
И черный стол, и бунты вечеров,
И наш словарь и плески мирной славы,
И критики лицейских мудрецов!

Эти строки черновика «19 октября» написаны обо всех. Но больше всего — о Кюхельбекере. Среди его рукописей Ю. Н. Тыняновым была найдена объемная тетрадь в 245 страниц. Это «Словарь», который он составлял. Он представляет свод философских, моральных, политических вопросов, которые интересовали Вильгельма и его друзей. Из понятий, входящих в словарь: «Аристократия», «Естественная религия», «Знатность происхождения», «Образ правления», «Обязанности гражданина-писателя», «Рабство», «Хорошее и лучшее», «Петр I», «Свобода». Несколько выписок Кюхельбекера.

«Знатность происхождения. Тот, кто шествует по следам великих людей, может их почитать своими предками. Список имен будет их родословною»; «Рабство. Несчастный народ, находящийся под ярмом деспотизма, должен помнить, если хочет расторгнуть узы свои, что тирания похожа на петлю, которая суживается сопротивлением. Нет середины: или терпи, как держат тебя на веревке, или борись, но с твердым намерением разорвать петлю или удавиться. Редко, чтоб умеренные усилия не были пагубны». Мальчик пишет это в 17 лет...

Кюхельбекер будет 14 декабря 1825 года на Сенатской площади среди восставших вместе с Иваном Пущиным. Вольховский, Дельвиг, Бакунин и Корнилов будут оставлены на свободе. Кюхельбекер попытается бежать. Его разыскивают повсюду, объявляют в газетах. Многие считают, что он погиб, умер под разбитым невским льдом в тот же день. Пушкин рисует один за другим его профили на полях своих рукописей. Чтобы не забыть его лица?.. Кюхельбекера схватят в Варшаве и доставят в Петропавловскую крепость. Пущин также дожидается своего ареста. На следующий же день к нему приходит Горчаков, который пытается спасти своего лицейского друга. Он привозит ему заграничный паспорт и просит уехать — иностранный корабль уже готов к отплытию... И Пущин отказывается уехать: спасаться бегством для него постыдно. Зная, что та же участь ожидает не только его, но и всех остальных участников тайного общества, он убежден в необходимости разделить с ними тяжелую судьбу. Рисковал и Горчаков, ведь если бы во время его посещения на квартиру Пущина явились жандармы, то арестовали бы обоих.

Блестящая карьера Горчакова прервется ссорой с шефом жандармов Бенкендорфом — тем самым, который кричал на Дельвига, допрашивал Кюхельбекера, надзирал за Пушкиным. В Вене Бенкендорф приглашает к себе Горчакова и после холодного разговора требует заказать себе обед у хозяина отеля. Горчаков спокойно звонит в колокольчик, вызывает метрдотеля и объясняет генералу, что он может заказать себе обед сам. Бенкендорф этого не забудет. На Горчакова заведут дело, в котором напишут: «Князь Горчаков не без способностей, но не любит Россию». «Служить бы рад, прислуживаться — тошно»...

Дельвиг также достойно снесет крики, обращения на «ты» и угрозы от Бенкендорфа, который обещал отправить его, Пушкина и Вяземского в Сибирь. Дельвиг не испугался, но впал в глубокую апатию. Стихотворения, литература, публицистика, издательство — всё это вдруг показалось ему ненужным и безнадежным. Возможно, именно в таком состоянии покончил с собой Радищев...

И мнится, очередь за мной,
Зовет меня мой Дельвиг милый,
Товарищ юности живой,
Товарищ юности унылой,
Товарищ песен молодых,
Пиров и чистых помышлений,
Туда, в страну теней родных
Навек от нас утекший гений...

Кюхельбекер проведет десять лет в тюрьмах и крепостях вдали от других декабристов-каторжников. Свои тайные стихи от будет отправлять другу Пушкину, который опубликует их без имени автора. Вильгельм пишет своей племяннице: «Да что же и не примечательно для меня в Царском Селе? В манеже мы учились ездить верхом; в саду прогуливались; в кондитерской украдкой лакомились; в директорском доме, против самого Лицея, привыкали к светскому обращению и к обществу дам. Словом сказать, тут нет места, нет почти камня, ни дерева, с которым не было сопряжено какое-нибудь воспоминание, драгоценное для сердца всякого бывшего воспитанника Лицея. Итак, прошу тебя, друг мой Сашенька, если будешь в Царском Селе, так поговори со мною о нем, да подробнее».

В одном из писем Пушкину Кюхельбекер вспомнит об их последней встрече в 1827 году на глухой станции Залазы: «Любезный друг Александр. Через два года наконец опять случай писать к тебе: часто я думаю о вас, мои друзья, но увидеться с вами надежды нет как нет; от тебя, т. е. из твоей Псковской деревни до моего Помфрета, правда, недалеко; но и думать боюсь, чтобы ты ко мне приехал... А сердце голодно: хотелось бы хоть взглянуть на тебя! Помнишь ли наше свидание в роде чрезвычайно романтическом: мою бороду? Фризовую шинель? Медвежью шапку? Как ты через семь с половиной лет мог узнать меня в таком костюме? вот чего не постигаю!

Я слышал, друг, что ты женишься: правда ли? Если она стоит тебя, рад...

Вообще я мало переменился; те же причуды, те же странности и чуть ли не тот же образ мыслей, что в Лицее!»


Данзас у постели умирающего Пушкина в 1837 году. Страдания Пушкина были столь сильными, что он хотел застрелиться — попросил человека подать ему один из ящиков письменного стола. Тот исполнил его волю, но предупредил обо всем Данзаса. Данзас подошел к Пушкину и взял у него пистолеты, которые тот уже спрятал под одеяло. Пушкин признался другу, что хотел сделать.

Последняя просьба Пушкина перед смертью — не наказывать своего секунданта («ведь он мне брат»). «Как жаль, что нет теперь здесь ни Пущина, ни Малиновского», — сказал умирающий Пушкин Данзасу.

В первый лицейский день после смерти Пушкина — 19 октября 1837 года — Кюхельбекер напишет своё «19 октября»:

Блажен, кто пал, как юноша Ахилл,
Прекрасный, мощный, смелый, величавый,
В средине поприща побед и славы,
Исполненный несокрушимых сил!
................................
А я один средь чуждых мне людей
Стою в ночи, беспомощный и хилый,
Над страшной всех надежд моих могилой,
Над мрачным гробом всех моих друзей.


А это из пушкинского:

Невидимо склоняясь и хладея
Мы близимся к началу своему...
Кому ж из нас под старость день Лицея
Торжествовать придется одному?

Пушкин не знал, кому посвящает последние строки «19 октября», а Горчаков — переживший всех остальных лицеистов — узнал. Последние десять пушкинских строк — его последняя награда. С ней он проведет не только 1880 год, но и 1881, и 1882 — до февраля 1883 года. В эти дни он был последним лицеистом.

 Нет комментариев    568   11 мес   Пушкин   Санкт-Петербург

Из заметок В. С. Непомнящего о Пушкине

Его отношение к смерти... На поверхностный взгляд оно почти кощунственно. О казни декабристов: «Повешенные повешены; но каторга... ужасна». О Байроне: «Ты скорбишь о Байроне, а я так рад его смерти...» — и дальше об эволюции Байрона. Кто-то назвал Грузию «врагом нашей литературы» — этот край «лишил нас Грибоедова». «— Так что же? — отвечал Пушкин. — Ведь Грибоедов сделал свое дело. Он уже написал „Горе от ума“». Еще: «Ох, тетенька! Ох, Анна Львовна, Василия Львовича сестра!» — это шуточная «Элегия...» на смерть родной тетки... А смерть самого Василия Львовича? Сообщая о его словах о том, как «скучны статьи Катенина», племянник добавляет: «Я вышел, чтобы дать дяде умереть исторически», «с боевым кличем на устах», — и никакой неловкости при этом не испытывает.

Смерть для него не выходила из круга явлений обычных, житейских, относительных, временных. Он относился к ней спокойно: к барьеру выходил «холодный как лед», бросался в атаку на турок. Ему страшна была не смерть, страшен был «ропот мной утраченного дня» («мой утраченные годы»). Важно не когда умереть, а — как прожить. Его «загробные» тяготения («Заклинание», русалочьи «прохладные лобзанья без дыханья»), его «Цветы последние милей Роскошных первенцев полей», тяга к «чахоточной деве», нелюбовь к весне и пр. — не «некрофилия». Смерти для него не существовало. Точнее — она существовала, но только во внешнем, физическом мире, а потому — относительно. Отсюда — «легкомысленное» отношение к физической смерти и полная серьезность в «Заклинании», «Под небом голубым...» и пр.


Многих ставит в тупик: «Моцарт (бросает салфетку на стол). Довольно, сыт я. Слушай же, Сальери, Мой Requiem». Зачем лаконичному Пушкину бросаться подробностями, при чем тут салфетка? Но ведь, повторяю, он видит то, что происходит, — и видит не только физическими, но и «духовными глазами». Салфетку во время еды затыкали за ворот под подбородком; Моцарт вытаскивает ее, как мы расстегиваем душащий нас воротник, как растягивают петлю, затянувшуюся на горле, — и бросает ее, словно освободившись: «Слушай же, Сальери...», — встает и идет к фортепиано, чтобы потом встать и уйти совсем из этого мира, который, видимо, уже затянулся вокруг него до такой степени, что уже пора, уже «сыт». Снова физическое и нижнее переходит в метафизическое, верхнее, — и снова это задача не актера (он-то вытаскивает салфетку просто потому, что «что-то тяжело» и что собирается играть), а режиссера, который в это действие должен вложить чуть ли не всю громаду высшего содержания, в каковом Сальери — не начальная или конечная причина смерти Моцарта, а лишь рычаг; ибо у Моцарта есть свои причины и своя необходимость уйти.


Но иногда он высказывался прямо, вне «формы». В жизни, а не в поэзии. Это когда он бежал несколько верст по палящему солнцу за ушедшими цыганами. Когда скакал очертя голову в атаку. Когда неистовствовал, узнав о камер-юнкерстве. Когда послал оскорбительное письмо Геккерну. Когда подбросил вверх пистолет и крикнул «браво!». Когда сказал после выстрела: «Странно; я думал, что мне доставит удовольствие его убить, но я чувствую теперь, что нет», — а перед смертью: «Мир, мир». Когда не хотел стонать, сдерживался, чтобы не пугать жену.

Может быть, это как раз та «форма», которой и не требуется то, что мы называем совершенством.

В последнее время яснее и яснее видно, что Достоевский весь пронизан, прошит Пушкиным. А мне все кажется, что у Пушкина была тоска по Достоевскому. По его пророческой неистовости и пророческому же «несовершенству».

«Глаголом жги сердца людей»... Вспомним-ка свои ощущения при чтении Достоевского! Словно прямо и непосредственно ему передал Пушкин полученный завет. И Достоевский принял эту «лиру». А «Пророк» был его негасимой любовью, и он выступал с ним, читал его вслух своим глуховатым голосом. Услышать бы...

«Глаголом жги...» Мы не губили девочку Матрешу, но исповедь Ставрогина жжет нам сердце, — а ведь наша личная совесть тут чиста... Потому-то я и говорю, что существует не только личная, индивидуальная совесть, но — объективная, совместная, общая.

 Нет комментариев    766   2019   Пушкин
Ранее Ctrl + ↓