16 заметок с тегом

история

До 1780 года

Цикл заметок про А. Н. Радищева. Часть 1

Цикл заметок посвящен Александру Николаевичу Радищеву (1749—1802), охватывает разные этапы его творческой и человеческой судьбы. Заметки написаны для школьников и студентов, изучающих русскую литературу.

А. Н. Радищев. Миниатюра неизвестного художника. XVIII век

Ты хочешь знать: кто я? что я? куда я еду? —
Я тот же, что и был и буду весь мой век:
Не скот, не дерево, не раб, но человек!

Удивительно, но эти строки Радищев записывает в 1790 году по пути в ссылку — далекий Илимский острог в Сибири. Совсем недавно он избежал смертной казни отсечением головы. А теперь он один в этой снежной пустыне, которая, подобно казни, может разрушить всю его жизнь... Право и необходимость оставаться свободным человеком при любых жизненных лишениях для Радищева были очевидными. В одной из глав «Путешествия из Петербурга в Москву» он напишет: «...я зрю сквозь целое столетие». Мы расскажем обо всем по-порядку.


Годы детства

Родившись в имении отца Верхнее Аблязово Саратовского наместничества, Радищев провел в доме семьи только первые семь лет жизни. Затем отправился учиться в Москву, а после — в Петербург и, наконец, в Лейпциг. Но эти семь лет вместили в себя то многое, что повлияло на формирование личности писателя. Больше всего мальчик привязался к приставленным к нему крепостным Петру Мамонтову про прозвищу Сума и Прасковье Клементьевне. Сума занимался с ребенком днем: учил его читать, писать, водил в лес за ягодами, рассказывал сказки и были об истории здешних мест, пел с ним песни о «разбойничках», о Степане Разине. Эти песни с детства формировали в мальчике первоначальные представления о свободе. Прасковья занималась с мальчиком по вечерам: уставший и набегавшийся мальчик слушал ее удивительные сказки и песни — мягкие, грустные, трогавшие до глубины души, западавшие в сердце. Он с благодарностью вспомнит о ней в одной из глав «Путешествия из Петербурга в Москву»:

Вспомнил я, что некогда блаженной памяти нянюшка моя Клементьевна, по имени Прасковья, нареченная Пятница, охотница была до кофею и говаривала, что помогает он от головной боли. Как чашек пять выпью, говаривала она, так и свет вижу, а без того умерла бы в три дни.

Глава «Подберезье»

Дом Радищевых и усадебная церковь в селе Верхнем Аблязове
Акварель Э. Б. Бернштейна (1979)
radischev.lib.tomsk.ru
Б. И. Лебедев «Крепостной Петр Мамонтов обучает мальчика Радищева грамоте» (1949)
radischev.lib.tomsk.ru

В 1755 году в Москве открывается первый русский университет, который сегодня известен как МГУ. В те времена он предоставлял дворянским семьям возможность дать детям серьезное образование. Дело в том, что просветительская деятельность Петра I (1672—1725) к 1750-м годам, по сути, была напрочь уничтожена самодержавием: все открытые им школы закрывались, поощрялся въезд иностранцев, велась целенаправленная политика по забвению национальной культуры. Миссию по возрождению русского просвещения взяли на себя Ломоносов и Тредиаковский. Их грандиозная работа и стала основанием для открытия университета. Его учебная программа была нацелена на подготовку нового поколения деятелей русской культуры. Это сейчас университет выпускает кого только можно. Но его первый выпуск — ученые, писатели и философы XVIII века. Среди них — Фонвизин, Новиков, А́ничков, Десницкий и др. И вот в Москву отправляют и семилетнего Радищева.

Годы учения

Радищев учился у лучших профессоров того времени. Его обучение в университете совпало с эпохой дворцовых переворотов: сначала умирает Елизавета, затем на короткое время ее место занимает Петр III, который был то ли убит, то ли скончался от гемороидальных колик, но так или иначе на престоле оказывается не законный наследник (сын Петра — Павел), а жена Петра — Екатерина II. В церквях читают Манифест императрицы, обличающий самодержавие ее мужа Петра III. После коронации она издает указ, определяющий число ее пажей, каждый из которых должен быть из дворянской семьи. Директор университета решил поощрить Радищева за хорошую учебу и представил его в число этих пажей. Судьба Радищева круто меняется: он переходит на придворную службу.

Ф. С. Рокотов «Портрет Екатерины II» (1763)

Служба в Пажеском корпусе была сплошным мучением. Образование пажа было бессистемным, преподаватель был один на все предметы и почти не знал их, провинившихся наказывали розгами и карцером. Через сутки все пажи дежурили в Зимнем дворце, были, по сути, прислугой: подавали упавшие платки, говорили заготовленные комплименты, подавали еду и т. д. Всё это никак не влияло на Радищева. Важным же для него в эти годы стала встреча с Алексеем Кутузовым (1748—1791).

На глазах у Радищева разворачивается игра Екатерины в либерализм, заискивание с народом, показное, внешнее просветительство. В знаменитом очерке «О русской истории XVIII века» А. С. Пушкин напишет гневные строки об императрице:

Со временем история оценит влияние ее царствования на нравы, откроет жестокую деятельность ее деспотизма под личиной кротости и терпимости, народ, угнетенный наместниками, казну, расхищенную любовниками, покажет важные ошибки ее в политической экономии, ничтожность в законодательстве, отвратительное фиглярство в сношениях с философами ее столетия — и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России.

Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 тт. Т. 7. М.: ГИХЛ, 1962. С. 192.

Радищев уже в 15—16 лет оказывается в центре этой жуткой игры, спровоцированной страхом Екатерины за распространение «опасных» книг французских просветителей: Вольтера, Дидро, Руссо, Гольбаха, Даламбера и др. Целью императрицы на несколько десятилетий станет желание подчинить себе просветителей, сделать их орудием своей политики. Она вступает в переписку с крупными философами, приглашает их в Россию, заявляет о себе как об их ученице, предлагает отдать любому из них своего сына на воспитание, обещает всем денежную помощь в издании книг. Какая-то загадочная и пугающая щедрость, не так ли? Что за ней стояло? Да и не только щедрость, а желание императрицы, чтобы ею руководили и ей помогали... И не только желание, а созыв целой Комиссии, издание Наказа, который обещает претворение в жизнь свободолюбивых идеалов философов. Неспроста Пушкин в том же очерке назовет эту лицемерную политику «добродетелями Тартюфа».

С учетом этой политики также становится ясным желание Екатерины переписать существующие законы. Поэтому она отправляет своих лучших пажей учиться в Лейпцигский университет на юридический факультет. В числе этих двенадцати пажей оказывается Радищев. В 1766 году он отправляется в Лейпциг на 5 лет. Лейпциг окончательно сформирует его как мыслителя.

Лейпциг

После никудышного дворцового образования Радищев с жадностью погружается в науку. Ситуацию портило то обстоятельство, что студентам, по воле Екатерины, был назначен управитель — майор Бокум. Этот невежественный и глупый начальник лишил их всех прав. Начиная с того, что студенты жили в грязных и сырых комнатах по два человека и под вечным надзором и заканчивая тем, что были обязаны постоянно носить обмундирование, даже если оно приходило в негодность. С каждым годом Бокум становился всё наглее: обкрадывал студентов, кормил испорченной пищей, забирал деньги на отопление комнат себе, из-за чего юноши постоянно мерзли по зимам и болели. Бокум оскорблял любого, кто обращался к нему с просьбой или пытался договориться.

Документы, подтверждающие тяжелые условия жизни русских студентов в Лейпциге, напечатаны в «Сборнике Русского исторического общества» (т. X. СПб., 1872. С. 112; т. XCVII. С. 193—194) в рассказах фурьера Яковлева.

Выпуски «Сборника Русского исторического общества» доступны в электронной библиотеке «Руниверс»

На страницах «Сборника...» находим упоминание о русском студенте по имени Федор Ушаков. Это упоминание для нас важно. Ф. В. Ушаков — один из самых близких друзей Радищева. Молодой писатель ценил в нем невероятную жажду знаний, свободолюбивый характер. И потому так сильно его потрясла ранняя смерть товарища, память о котором он пронес через всю свою жизнь. Ушаков умер в 21 год! В 1789 году Радищев напишет «Житие Федора Васильевича Ушакова», которое посвятит Алексею Кутузову, также обучавшемуся вместе с ним в университете.

В продолжение нашего пути Федор Васильевичь навлек на себя ненависть путеводителя нашего, и самое то качество, которое ему приобрело нашу приверженность, самое то было причиною, что Бокум его возненавидел. Твердость мыслей и вольное оных изречение были в нем противны, и с первого раза, когда они в нем явны стали, начал путеводитель наш помышлять, как бы погубить его. Но дивиться не должно, что противоречие в подчиненном, справедливое хотя противоречие, или лучше сказать единое напоминовение справедливости произвело здесь со стороны сильного негодование и презрение. Сие в самодержавных правлениях почти повсеместно. Пример самовластия Государя, не имеющего закона на последование, ниже в расположениях своих других правил, кроме своей воли или прихотей, побуждает каждого начальника мыслить, что пользуяся уделом власти без предельной, он такой же властитель частно, как тот в общем. И сие столь справедливо, что не редко правилом приемлется, что противоречие власти начальника, есть оскорбление верховной власти. Мысль несчастная, тысячи любящих Отечество граждан, заключающаяся в темницу, и предающая их смерти; теснящая дух и разум, и на месте величия водворяющая робость, рабство и замешательство, под личиною устройства и покоя!

Радищев подмечает в Ушакове увлечение сразу несколькими науками, энциклопедическую широту ума, невероятное горение и даже самосгорание в учении до изнеможения. Он спокойно выслушал приговор врачей о том, что жить ему осталось не больше суток, и произнес: «Не мни, что возвещая мне смерть, встревожишь меня безвременно или дух мой приведешь в трепет. Умереть нам должно; днем ранее или днем позже, какая соразмерность с вечностию!».

«Пиющий Сократ отраву пред друзьями своими наилучшее преподал им учение, какого во всем житии своем не возмог. <...> Нередко в изображениях умершего найдешь черты в живых еще сущего», — пишет Радищев на первых страницах загадочные фразы. Как соотносятся история жизни Ушакова и судьба Сократа?

В последние мгновения своей жизни Ушаков преподает Радищеву страшный урок. Для того, чтобы прервать нестерпимые муки, он просит Алексея Кутузова дать ему яда. Самоубийство товарища оставит неизгладимый след в памяти Радищева.

Жак Луи Давид «Смерть Сократа» (1787)

Потрясает то, насколько близки оказались умонастроения студентов в Лейпциге и русских просветителей в Петербурге. Ушаков научил русских студентов мыслить, т. е. критически относиться к идеям французских просветителей, в частности, к их политическим концепциям, ставших основанием политики Екатерины II. Под руководством Ушакова студенты читают сочинения Руссо, Мабли, Гельвеция. Что значит учиться мыслить? Это значит сопоставлять мнение автора с собственным и искать истину в их различии. И потому так важны для Радищева сочинения самого Ушакова. Вот их названия: «О праве наказания и о смертной казни», «О любви», «Письма о первой книге гельвециева сочинения „О разуме“». Товарищ Радищева критически пересматривает теории фразцузских философов. Изучая Гельвеция, Ушаков отмечает, что исполнение этих идей не только требует много времени, но и сомнительно само по себе. Ушаков спорит с Руссо. Его не устраивает центральный тезис мыслителя, согласно которому все люди рождаются добрыми, но условия общественной жизни делают их злыми. Отсюда полное несогласие с Руссо по поводу воспитания человека. Руссо пишет, что человек должен воспитываться в изоляции от общества, чтобы вобрать в себя всё лучшее от природы. Но ведь случай с тираном Бокумом говорит об обратном: обстоятельства делают человека. Настоящего гражданина можно воспитать только в обществе.

Портрет Жан Жака Руссо (1712—1778)
Художник Морис Кантен де Латур, 1753

И удивительно вот что: в России в это время происходят аналогичные события. Так, философ Яков Козельский (1729—1794) пишет «Философические предложения», в которых вступает в полемику с Наказом Екатерины II, основанном на работах французских просветителей. Он знакомит читателей с важнейшими достижениями европейской философии, но сразу же отмечает, что не все эти достижения приемлемы для России. В ряде вопросов Козельский не соглашается с французскими философами. Например, с утверждением, что освобождение крестьян возможно только после их просвещения, когда они «научатся понимать драгоценность свободы» (мнение Вольтера). Мол, если крестьяне познают цену свободы, то, может быть, сами предпочтут рабство. Но выступая против идей Вольтера, Козельский неизбежно начинает спор с Екатериной II, которая утверждала то же самое: «Не должно вдруг и через узаконение общее делать великого числа освобожденных». Так борьба против теорий французского просвещения оказалась одновременно борьбой против русского самодержавия. Дело Я. Козельского подхватит Н. Новиков, который поставит перед собой задачу сорвать маску лжи с Екатерины и показать людям ее настоящее лицо. Его журнал «Трутень» был закрыт, самого Новикова арестовали и заточили в крепость, продали всё его имущество; страдающие эпилепсией сыновья оказались одни... Цена правды была именно такой.

Н. И. Новиков (1744—1818)
Художник Д. Г. Левицкий, 1797

Учеба в Лейпциге, таким образом, стала основой для формирования Радищева-мыслителя, многое предопределила в его мировоззрении.

Возвращение

В свете последних событий вернувшиеся в Россию юристы оказались никому не нужны. Никаких средств к существованию, никакой работы. Пришлось идти на первую подвернувшуюся работу — протоколистом в Сенат. Должность бюрократическая, глупая. Жизнь в России под началом тирана-самодержца напоминала жизнь в Лейпциге рядом с тираном-Бокумом. Еще одно удивительное историческое совпадение.

Сближение с Новиковым открыло для Радищева дорогу в «Общество, старающегося о напечатании книг». Писатель переводит книгу Мабли «Размышление о греческой истории». Ее издаст Новиков в 1773 году. Но механического перевода, по мнению Радищева, было недостаточно. Он снабжает книгу своими коммертариями, одно из которых наиболее интересно, а именно перевод французского слова «деспотизм» на русский — «самодержавство». Французская философия, конечно, разделяла понятия «деспотизм», «монархия» и «самодержавство». Но Радищев ставит между ними знак равенства специально. Он хочет, чтобы люди поняли, в чем состоит суть современной для них государственной системы.

Екатерина усиливает крепостное право: увеличивает число крепостных, заявляет о необходимости силой оружия удерживать нынешний порядок, посылает воинские команды на подавление крестьянских бунтов, издает приказы запугивать крестьян казнями, огнем и мечом, чтобы держать их в повиновении. Помещики чувствуют данную им свободу и еще больше превращают своих крестьян в рабов и, более того, в скот: мучают, продают на аукционах, издеваются над ними. Эти издевательства чаще всего заканчивались, как показывает история, смертью. И — внимание! — Радищев в должности протоколиста занимается изучением этих следственных дел. В их числе жалобы и челобитные крестьян, материалы следствия. Каких только ужасов он там не прочел. По сути, он изучал то, что сейчас можно бы было назвать историей русского крестьянства, которая написана слезами и кровью. Он испытывал не только печаль, но и ярость по отношению к помещикам. Но еще бо́льшую ярость он ощущал при чтении приговоров: Сенат всегда был на стороне дворян. По сути, сам по себе Сенат был только видимостью правосудия в России.

Вот помещица убила свою крепостную. Ее сослали в монастырь на один год. Дворяне убили крестьянина и были присуждены за это к церковному покаянию. Помещица довела служанку до самоубийства, ее сослали в монастырь покаяться. И так всегда. И тысячи подобных «приговоров»: за убийство человека покаяние. И всё. А сколько было всего того, что не доходило до Сената?.. Вот почему для Радищева самодержавие и рабство оказались одним и тем же, вот откуда революционная ненавсить, ставшая почвой для написания главной книги — «Путешествия из Петербурга в Москву».

В 1775 году Екатерина жестоко казнит предводителя крестьянского восстания Пугачева (отрубить голову; четвертовать; голову воткнуть на кол; части тела разнести по четырем частям города; сжечь). История крестьянского восстания поразила Радищева. В том же году он подает в отставку. Вряд ли это совпадение случайно. Он отказывается участвовать в расправе над сторонниками Пугачева, быть орудием в руках Екатерины.

В. Маторин «Казнь Пугачева» (2000)

Радищев видел глубинную справедливость восстания угнетенных, законность их борьбы. Более того, ему становилось очевидно, что борьба с крепостничеством и самодержавием возможна только путем восстания и революции, поскольку ни при каких других обстоятельствах помещик или правитель не уступят своим крепостным, не откажутся от своих прав. Ведь даже тысячи повешенных помещиков, даже страх перед новым восстанием не заставил дворян отказаться от своих прав.

Покидая государственную службу, он тем самым сохраняет свою независимость от правительства и переходит к литературной деятельности. Она должна стать трибуной, с которой можно вести открытую борьбу с самодержавием.

Конец первой части


Материалы

Заметка написана с использованием материалов музейных фондов и научной литературы, которые посвящены личности и творчеству русского писателя. Указываем эти материалы для заинтересовавшихся темой.

Музеи

Литература

  • Биография А. Н. Радищева, написанная его сыновьями (Н. А. и П. А. Радищевыми). М.; Л.: Издательство Акад. наук СССР, 1959.
  • Д. Д. Благой. Александр Николаевич Радищев. Пенза: Издательство газеты «Сталинское знамя», 1945.
  • Г. П. Макогоненко. А. Н. Радищев. Очерк жизни и творчества. М.: ГИХЛ, 1949.
  • Б. С. Евгеньев. Александр Николаевич Радищев. 1749—1802. М.: Молодая гвардия, 1949.
14 мая   история   литература   Радищев

Рассылка «Русская литература XVIII века»

Подписка и подробности

Я разработал этот краткий курс для всех интересующихся: школьников, студентов, домохозяек, программистов, тех, кто любит читать и тех, кто только начал этим заниматься. Многим кажется, что они хорошо представляют нашу русскую литературу. Для таких людей очевидно, что она началась с Пушкина или кого-то еще. Однако они так же не правы, как и те, кто считает, что русская литература скучна и однообразна. Напротив, она полна открытий и прошла непростой путь в своем развитии.

Письма приходят раз в неделю. Всего придет 14 писем. В них вас ждет не только учебный материал. Каждое письмо состоит из материала и набора заданий. Задания располагаются внутри текста по ходу изложения материала или в конце. Они двух видов:

  • прочитать произведение;
  • подумать над конкретными вопросами.

Читать произведение после письма проще: вы уже начинаете понимать, с чем имеете дело. Письма снабжены не только материалами, но и иллюстрациями.

Демонстрационное письмо № 6 «Неизвестный М. В. Ломоносов: философская лирика»

Курс платный: за 1000 рублей вы получите 14 писем с приложениями и заданиями. Первое письмо придет в день подписки.

8 мая   история   литература

Заболоцкий и 1938 год

Н. А. Заболоцкий (1903—1958)

Нередко ГПУ, а затем и НКВД при составлении обвинительных заключений против писателей пользовались услугами литераторов. Потому жанр литературной критической статьи в 1930-е годы во многом походил на жанр политического доноса. Разграничить их довольно сложно. В судьбе Заболоцкого роковую роль сыграл один из таких литературных «критиков» — Н. В. Лесючевский (1908—1978).

В 1937 году по всей стране шли аресты. Сперва Заболоцкий узнал об аресте Николая Олейникова. Его обвинили в троцкистской деятельности и в шпионаже на Японию. Донской казак оказался японским шпионом. 24 ноября он был расстрелян. Вот его последние строки:

Николай Макарович Олейников (1898—1937)

Графин с ледяною водою.
Стакан из литого стекла.
Покрыт пузырьками пузырь с головою,
И вьюга меня замела.

Но капля за каплею льется —
Окно отсырело давно
Водою пустого колодца
Тебя напоить не дано

Подставь свои губы под воду —
Напейся воды из ведра.
Садися в телегу, в подводу —
Кати по полям до утра.

Душой беспредельно пустою
Посметь ли туман отвратить
И мерной водой ключевою
Холодные камни пробить?

1937

В том же году была разогнана редакция издательства детской литературы (Детгиз). Многие сотрудники были уволены, арестованы, расстреляны. Аресты не обошли стороной и руководителя Самуила Маршака, которого публично обвинили в сговоре с вредителями. Вот несколько фрагментов из воспоминаний Лидии Чуковской о 1937 годе:

Лидия Корнеевна Чуковская (1907—1996)

Разгром редакции начался исподволь: прежде всего сняли нашего директора, Льва Борисовича Желдина, не глядя на всю его правоверную партийность. В замену ему явились двое: Криволапов (директор) и Мишкевич (главный редактор). Им, по-видимому, и поручено было Большим Домом подготовить «материал»: сначала мы должны оказаться вредителями, а потом уже Большой Дом сам рассортирует, кого и как отправить на тот свет: прямиком, тут же в коридоре (выстрелом в затылок), или долгим эшелоном на долгую предсмертную муку (в лагерь). <...>

Мишкевич действительно очутился в лагере, но увы отнюдь не за уничтожение «ленинградской редакции», а по знаменитому, 1949 года, сочиненному на пустом месте, вымышленному от начала до конца «ленинградскому делу»: по «делу обкома партии». В 1939 году посадили и Криволапова. В годы ежовщины страдали не только лучшие, но и худшие. Расправившись с лучшими, палачи начинали преследовать своих подручных... Оба они, и Мишкевич и Криволапов, вернулись в Ленинград после XX съезда в высоком звании невинно пострадавших и реабилитированных... До этого, в 36-38-м годах, то есть в «тридцать седьмом», они успели убить многих и многих.

Л. Чуковская «Прочерк»

На ленинградских писателей готовилось большое дело. В этом страшном 1937 году Заболоцкий проживал последние относительно спокойные дни. О том, что произошло дальше, мы узнаем из его мемуарного очерка «История моего заключения», который поэт напишет 18 лет спустя, в 1956 году. Именно в этом году состоялся XX съезд партии, осудивший политические репрессии 30-х годов. В частности, именно в 1956 году Н. С. Хрущев выступил с закрытым докладом «О культе личности Сталина». Вина за страшные преступления 1930 — начала 1950-х годов возлагалась на Сталина:

Сталин ввел понятие «враг народа». Этот термин сразу освобождал от необходимости всяких доказательств идейной неправоты человека или людей, с которыми ты ведешь полемику: он давал возможность всякого, кто в чем-то не согласен со Сталиным, кто был только заподозрен во враждебных намерениях, всякого, кто был просто оклеветан, подвергнуть самым жестоким репрессиям, с нарушением всяких норм революционной законности. Это понятие «враг народа» по существу уже снимало, исключало возможность какой-либо идейной борьбы или выражения своего мнения по тем или иным вопросам даже практического значения. Основным и, по сути дела, единственным доказательством вины делалось, вопреки всем нормам современной юридической науки, «признание» самого обвиняемого, причем это «признание», как показала затем проверка, получалось путем физических мер воздействия на обвиняемого.

Н. С. Хрущев «О культе личности и его последствиях. Доклад XX съезду КПСС»

А теперь вернемся в 1938 год. Заболоцкий работал над поэтическим переложением «Слова о полку Игореве», уже опубликовал «Столбцы» и «Торжество земледелия», за которыми последовало не только признание, но и травля. Вот, что произошло в марте.

Это случилось в Ленинграде 19 марта 1938 г. Секретарь Ленинградского отделения Союза писателей Мирошниченко вызвал меня в союз по срочному делу. В его кабинете сидели два не известных мне человека в гражданской одежде.

— Эти товарищи хотят говорить с вами, — сказал Мирошниченко.

Один из незнакомцев показал мне свой документ сотрудника НКВД.

— Мы должны переговорить с вами у вас на дому, — сказал он.

В ожидавшей меня машине мы приехали ко мне домой, на канал Грибоедова. Жена лежала с ангиной в моей комнате. Я объяснил ей, в чем дело. Сотрудники НКВД предъявили мне ордер на арест.

— Вот до чего мы дожили, — сказал я, обнимая жену и показывая ей ордер.

Начался обыск. Отобрали два чемодана рукописей и книг. Я попрощался с семьей. Младшей дочке было в то время 11 месяцев. Когда я целовал ее, она впервые пролепетала: «Папа!» Мы вышли и прошли коридором к выходу на лестницу. Тут жена с криком ужаса догнала нас. В дверях мы расстались.

Меня привезли в Дом предварительного заключения (ДПЗ), соединенный с так называемым Большим домом на Литейном проспекте. Обыскали, отобрали чемодан, шарф, подтяжки, воротничок, срезали металлические пуговицы с костюма, заперли в крошечную камеру. Через некоторое время велели оставить вещи в какой-то другой камере и коридорами повели на допрос.

Страшные минуты обыска. Никита Заболоцкий вспоминал, что мать с отцом сидели, боясь пошевелиться. Под ними, в ящике кушетки, лежала переплетенная книга стихов Заболоцкого, в которой находилась записка Бухарина с отказом в помощи издания рукописи. Некогда почетный партиец, Бухарин был расстрелян в марте этого же года. Следователи могли как угодно истолковать эту записку с обвиненным по делу «правотроцкистского блока». В своем последнем предсмертном письме Сталину от 10 декабря 1937 г. Бухарин умолял того о легкой смерти: «...если меня ждёт смертный приговор, то я заранее тебя прошу, заклинаю прямо всем, что тебе дорого, заменить расстрел тем, что я сам выпью в камере яд (дать мне морфию, чтоб я заснул и не просыпался). <...> Сжальтесь!» А тут — обыск в доме Заболоцкого и каким-то чудом не найденная следователями записка с именем Бухарина.

Николай Иванович Бухарин (1888—1938)

Начался допрос, который продолжался около четырех суток без перерыва. Вслед за первыми фразами послышались брань, крик, угрозы. Ввиду моего отказа признать за собой какие-либо преступления меня вывели из общей комнаты следователей, и с этого времени допрос велся главным образом в кабинете моего следователя Лупандина (Николая Николаевича) и его заместителя Меркурьева. Этот последний был мобилизован в помощь сотрудникам НКВД, которые в то время не справлялись с делами ввиду большого количества арестованных.

Следователи настаивали на том, чтобы я сознался в своих преступлениях против советской власти. Так как этих преступлений я за собою не знал, то понятно, что и сознаваться мне было не в чем.

— Знаешь ли ты, что говорил Горький о тех врагах, которые не сдаются? — спрашивал следователь. — Их уничтожают!

— Это не имеет ко мне отношения, — отвечал я.

Апелляция к Горькому повторялась всякий раз, когда в кабинет входил какой-либо посторонний следователь и узнавал, что допрашивают писателя.

Я протестовал против незаконного ареста, против грубого обращения, криков и брани, ссылался на права, которыми я, как и всякий гражданин, обладаю по советской конституции.

— Действие конституции кончается у нашего порога, — издевательски отвечал следователь.

Первые дни меня не били, стараясь разложить меня морально и измотать физически. Мне не давали пищи. Не разрешали спать. Следователи сменяли друг друга, я же неподвижно сидел на стуле перед следовательским столом — сутки за сутками. За стеной, в соседнем кабинете, по временам слышались чьи-то неистовые вопли. Ноги мои стали отекать, и на третьи сутки мне пришлось разорвать ботинки, так как я не мог более переносить боли в стопах. Сознание стало затуманиваться, и я все силы напрягал для того, чтобы отвечать разумно и не допустить какой-либо несправедливости в отношении тех людей, о которых меня спрашивали. Впрочем, допрос иногда прерывался, и мы сидели молча. Следователь что-то писал, я пытался дремать, но он тотчас будил меня.

По ходу допроса выяснялось, что НКВД пытается сколотить дело о некоей контрреволюционной писательской организации. Главой организации предполагалось сделать Н. Тихонова. В качестве членов должны были фигурировать писатели-ленинградцы, к этому времени уже арестованные: Бенедикт Лившиц, Елена Тагер, Георгий Куклин, кажется, Борис Корнилов, кто-то еще и, наконец, я. Усиленно допытывались сведений о Федине и Маршаке. Неоднократно шла речь о Н. Олейникове, Т. Табидзе, Д. Хармсе и А. Введенском — поэтах, с которыми я был связан старым знакомством и общими литературными интересами. В особую вину мне ставилась моя поэма «Торжество Земледелия», которая была напечатана Тихоновым в журнале «Звезда» в 1933 г. Зачитывались «изобличающие» меня «показания» Лившица и Тагер, однако прочитать их собственными глазами мне не давали. Я требовал очной ставки с Лившицем и Тагер, но ее не получил.

На четвертые сутки, в результате нервного напряжения, голода и бессонницы, я начал постепенно терять ясность рассудка. Помнится, я уже сам кричал на следователей и грозил им. Появились признаки галлюцинации: на стене и паркетном полу кабинета я видел непрерывное движение каких-то фигур. Вспоминается, как однажды я сидел перед целым синклитом следователей. Я уже нимало не боялся их и презирал их. Перед моими глазами перелистывалась какая-то огромная воображаемая мной книга, и на каждой ее странице я видел все новые и новые изображения. Не обращая ни на что внимания, я разъяснял следователям содержание этих картин. Мне сейчас трудно определить мое тогдашнее состояние, но помнится, я чувствовал внутреннее облегчение и торжество свое перед этими людьми, которым не удается сделать меня бесчестным человеком. Сознание, очевидно, еще теплилось во мне, если я запомнил это обстоятельство и помню его до сих пор.

Не знаю, сколько времени это продолжалось. Наконец меня вытолкнули в другую комнату. Оглушенный ударом сзади, я упал, стал подниматься, но последовал второй удар — в лицо. Я потерял сознание. Очнулся я, захлебываясь от воды, которую кто-то лил на меня. Меня подняли на руки, и мне показалось, начали срывать с меня одежду. Я снова потерял сознание. Едва я пришел в себя, как какие-то не известные мне парни поволокли меня по каменным коридорам тюрьмы, избивая меня и издеваясь над моей беззащитностью. Они втащили меня в камеру с железной решетчатой дверью, уровень пола которой был ниже пола коридора, и заперли в ней. Как только я очнулся (не знаю, как скоро случилось это), первой мыслью моей было: защищаться! Защищаться, не дать убить себя этим людям или, по крайней мере, не отдать свою жизнь даром! В камере стояла тяжелая железная койка. Я подтащил ее к решетчатой двери и подпер ее спинкой дверную ручку. Чтобы ручка не соскочила со спинки, я прикрутил ее к кровати полотенцем, которое было на мне вместо шарфа. За этим занятием я был застигнут моими мучителями. Они бросились к двери, чтобы раскрутить полотенце, но я схватил стоящую в углу швабру и, пользуясь ею как пикой, оборонялся насколько мог и скоро отогнал от двери всех тюремщиков. Чтобы справиться со мной, им пришлось подтащить к двери пожарный шланг и привести его в действие. Струя воды под сильным напором ударила в меня и обожгла тело. Меня загнали этой струей в угол и после долгих усилий вломились в камеру целой толпой. Тут меня жестоко избили, испинали сапогами, и врачи впоследствии удивлялись, как остались целы мои внутренности — настолько велики были следы истязаний.

Я очнулся от невыносимой боли в правой руке. С завернутыми назад руками я лежал прикрученный к железным перекладинам койки. Одна из перекладин врезалась в руку и нестерпимо мучила меня. Мне чудилось, что вода заливает камеру, что уровень ее поднимается все выше и выше, что через мгновение меня зальет с головой. Я кричал в отчаянии и требовал, чтобы какой-то губернатор приказал освободить меня. Это продолжалось бесконечно долго. Дальше все путается в моем сознании. Вспоминаю, что я пришел в себя на деревянных нарах. Все вокруг было мокро, одежда промокла насквозь, рядом валялся пиджак, тоже мокрый и тяжелый, как камень. Затем, как сквозь сон, помню, что какие-то люди волокли меня под руки по двору... Когда сознание снова вернулось ко мне, я был уже в больнице для умалишенных.

Тюремная больница Института судебной психиатрии помещалась недалеко от Дома предварительного заключения. Здесь меня держали, если я не ошибаюсь, около двух недель: сначала в буйном, потом в тихом отделениях.

Состояние мое было тяжелое: я был потрясен и доведен до невменяемости, физически же измучен истязаниями, голодом и бессонницей. Но остаток сознания еще теплился во мне или возвращался ко мне по временам. Так, я хорошо запомнил, как, раздевая меня и принимая от меня одежду, волновалась медицинская сестра: у нее тряслись руки и дрожали губы. Не помню и не знаю, как лечили меня на первых порах. Помню только, что я пил по целой стопке какую-то мутную жидкость, от которой голова делалась деревянной и бесчувственной. Вначале, в припадке отчаяния, я торопился рассказать врачам обо всем, что было со мною. Но врачи лишь твердили мне: «Вы должны успокоиться, чтобы оправдать себя перед судом». Больница в эти дни была моим убежищем, а врачи если и не очень лечили, то, по крайней мере, не мучили меня. Из них я помню врача Гонтарева и женщину-врача Келчевскую (имя ее Нина, отчества не помню).

Из больных мне вспоминается умалишенный, который, изображая громкоговоритель, часто вставал в моем изголовье и трубным голосом произносил величания Сталину. Другой бегал на четвереньках, лая по-собачьи. Это были самые беспокойные люди. На других безумие накатывало лишь по временам. В обычное время они молчали, саркастически улыбаясь и жестикулируя, или неподвижно лежали на своих постелях.

Заболоцкий рассказывал жене, как «в самые тяжелые минуты» пытался отгородиться от страшного мира, вспоминая слова колыбельной, которую жена когда-то напевала их дочери Наташе:

Баю, баюшки, баю,
Баю девочку мою!
Ветер в поле улетел,
Месяц в небе побелел.
Мужики по избам спят,
У них много есть котят.
А у каждого кота
Были красны ворота,
Шубки синеньки у них,
Все в сапожках золотых,
Все в сапожках золотых,
Очень, очень дорогих...

В апреле врачи признали Заболоцкого здоровым и вменяемым и вернули в дом предварительного заключения (ДПЗ).

Возвращаясь в тюрьму, я ожидал, что меня снова возьмут на допрос, и приготовился ко всему, лишь бы не наклеветать ни на себя, ни на других. На допрос меня, однако, не повели, но втолкнули в одну из больших камер, до отказа наполненную заключенными. Это была большая, человек на 12-15, комната, с решетчатой дверью, выходящей в тюремный коридор. Людей в ней было человек 70-80, а по временам доходило и до 100. Облака пара и специфическое тюремное зловоние неслись из нее в коридор, и я помню, как они поразили меня. Дверь с трудом закрылась за мной, и я оказался в толпе людей, стоящих вплотную друг возле друга или сидящих беспорядочными кучами по всей камере. Узнав, что новичок — писатель, соседи заявили мне, что в камере есть и другие писатели, и вскоре привели ко мне П. Медведева и Д. Выгодского, арестованных ранее меня. Увидав меня в жалком моем положении, товарищи пристроили меня в какой-то угол. Так началась моя тюремная жизнь в прямом значении этого слова.

Обложка дела № 43838 по обвинению Николая Заболоцкого. 1938 г.

В ДПЗ, где заключенные содержались в период следствия, этот процесс духовного растления людей только лишь начинался. Здесь можно было наблюдать все виды отчаяния, все проявления холодной безнадежности, конвульсивного истерического веселья и цинического наплевательства на все на свете, в том числе и на собственную жизнь. Странно было видеть этих взрослых людей, то рыдающих, то падающих в обморок, то трясущихся от страха, затравленных и жалких. Мне рассказывали, что писатель Адриан Пиотровский, сидевший в камере незадолго до меня, потерял от горя всякий облик человеческий, метался по камере, царапал грудь каким-то гвоздем и устраивал по ночам постыдные вещи на глазах у всей камеры. Но рекорд в этом отношении побил, кажется, Валентин Стенич, сидевший в камере по соседству. Эстет, сноб и гурман в обычной жизни, он, по рассказам заключенных, быстро нашел со следователями общий язык и за пачку папирос подписывал любые показания. Справедливость требует сказать, что наряду с этими людьми были и другие, сохранившие ценой величайших усилий свое человеческое достоинство. Зачастую эти порядочные люди до ареста были совсем маленькими, скромными винтиками нашего общества, в то время как великие люди мира сего нередко превращались в тюрьме в жалкое подобие человека. Тюрьма выводила людей на чистую воду, только не в том смысле, как этого хотело начальство.

Тяжесть испытания удесятерялась тем, что в камере, вмещавшей в себя почти сотню заключенных, всё было на виду. Жизнь на людях была «пыткой» для многих заключенных. Вот лишь одна из страшных картин:

Весь этот процесс разложения человека проходил на глазах у всей камеры. Человек не мог здесь уединиться ни на миг, и даже свою нужду отправлял он в открытой уборной, находившейся тут же. Тот, кто хотел плакать, — плакал при всех, и чувство естественного стыда удесятеряло его муки. Тот, кто хотел покончить с собою, — ночью, под одеялом, сжав зубы, осколком стекла пытался вскрыть вены на руке, но чей-либо бессонный взор быстро обнаруживал самоубийцу, и товарищи обезоруживали его. Эта жизнь на людях была добавочной пыткой, но в то же время она помогла многим перенести их невыносимые мучения.

Днем шла своя жизнь. Допросы начинались ночью:

Огромный каменный двор здания, куда выходили открытые окна кабинетов, наполнялся стоном и душераздирающими воплями избиваемых людей. Вся камера вздрагивала, точно электрический ток внезапно пробегал по ней, и немой ужас снова появлялся в глазах заключенных. Часто, чтобы заглушить эти вопли, во дворе ставились тяжелые грузовики с работающими моторами. <...>

По временам в камеру возвращались уже допрошенные; зачастую их вталкивали в полной прострации, и они падали на наши руки; других же почти вносили, и мы потом долго ухаживали за этими несчастными, прикладывая холодные компрессы и отпаивая их водой. Впрочем, нередко бывало и так, что тюремщик приходил лишь за вещами заключенного, а сам заключенный, вызванный на допрос, в камеру уже не возвращался.

Издевательство и побои испытывал в то время каждый, кто пытался вести себя на допросах не так, как это было угодно следователю, то есть, попросту говоря, всякий, кто не хотел быть клеветником.

Дав. Ис. Выгодского, честнейшего человека, талантливого писателя, старика, следователь таскал за бороду и плевал ему в лицо. Шестидесятилетнего профессора математики, моего соседа по камере, больного печенью (фамилию его не могу припомнить), следователь-садист ставил на четвереньки и целыми часами держал в таком положении, чтобы обострить болезнь и вызвать нестерпимые боли. Однажды по дороге на допрос меня по ошибке втолкнули в чужой кабинет, и я видел, как красивая молодая женщина в черном платье ударила следователя по лицу и тот схватил ее за волосы, повалил на пол и стал пинать ее сапогами. Меня тотчас же выволокли из камеры, и я слышал за спиной ее ужасные вопли.

Чем объясняли заключенные эти вопиющие извращения в следственном деле, эти бесчеловечные пытки и истязания? Большинство было убеждено в том, что их всерьез принимают за великих преступников. Рассказывали об одном несчастном, который при каждом избиении неистово кричал: «Да здравствует Сталин!» Два молодца лупили его резиновыми дубинками, завернутыми в газету, а он, корчась от боли, славословил Сталина, желая этим доказать свою правоверность. <...> В моей голове созревала странная уверенность в том, что мы находимся в руках фашистов, которые под носом у нашей власти нашли способ уничтожать советских людей, действуя в самом центре советской карательной системы. Эту свою догадку я сообщил одному старому партийцу, сидевшему со мной, и с ужасом в глазах он сознался мне, что и сам думает то же, но не смеет никому заикнуться об этом.

Самым же фантастическим в этой страшной «борьбе с врагами народа» был именно «план» советской власти: разоблачить столько-то «врагов народа». Этот план нужно было выполнить. Редактор Детгиза А. И. Любарская во время ареста в 1937 году случайно подслушала перед допросом разговор начальника со следователемя: «„Запомните, — строго произнес он, — к концу недели у меня на столе должны лежать: 8 показаний финских, 12 — немецких, 7 — латышских, 9 — японских. От кого — неважно“. Так вот оно что! Значит, они работают по заранее составленному плану! У них свой палаческий план, взятый с потолка. И они бились — и били — ради его выполнения».

Александра Иосифовна Любарская (1908—2002)

Вот фрагменты из воспоминаний Любарской:

«Подписывайте протокол», — сказал Слепнев, пододвигая ко мне папку. «Нет, я это не подпишу», — сказала я. Слепнев встал из-за стола и подошел ко мне вплотную. «Будете подписывать?» — «Нет». Он размахнулся и ударил меня по лицу. Дальше допрос шел так: «Подписывайте!» — «Не буду!» Удар. «Подписывайте!» — «Не подпишу!» Удар. «Признавайтесь!» — «Не признаюсь!» Удар. И так час за часом. Рассказывать об этом почти невозможно, невозможно передать меру беспомощности, страха, боли, отвращения... Под утро он отправил меня в камеру. А днем в камере, даже в самом дальнем уголке, не разрешалось даже дремать. Надзирательница мигом обнаруживала это. «Не спать!» — раздавался грубый окрик.

Так продолжалось трое суток. В конце третьей ночи я схватила перо и подписалась на одной странице слепневского сочинения. Я не очень вчитывалась в текст, я понимала, что расстрел неминуем, — из этого Дома не выходят. Собрав последние силы, я думала только об одном: нет ли на этой бредовой странице чьих-нибудь имен, кроме моего. Нет, как будто нет. Я одна сама себе и шпион, и террорист. Бросив перо, я сказала: «Делайте со мной что хотите, но больше я ничего не подпишу». Слепнев ухмыльнулся: «А нам довольно и этого».

Любарская А. И. За тюремной стеной // Нева. СПб., 1998. № 5. С. 156—157.

Заболоцкий во время многочисленных допросов также ни слова не сказал о «вредительстве» Федина, Маршака, Олейникова, Хармса, Введенского, Тициана Табидзе и других. В сохранившемся протоколе допроса от 22 июня 1938 года на все наводящие вопросы Заболоцкий отвечает одинаково: «не знаю», «отрицаю», «не признаю» и т. п. Тут и пришел на помощь консультант НКВД Н. В. Лесючевский, который еще в 1937 году написал критический очерк-донос на поэта Б. Корнилова (поэт будет расстрелян вскоре после этого очерка). Такой же «донос» литературный критик предоставил следствию на Заболоцкого. Впервые его напечатали в 1989 году. Рукописи не горят.

По мнению Лесючевского, позиция Заболоцкого — «это позиция человека, враждебного советскому быту, советским людям, ненавидящего их, т. е. ненавидящего советский строй и активно борющегося против него средствами поэзии. <...> Таким образом, „творчество“ Заболоцкого является активной контрреволюционной борьбой против советского строя, против советского народа, против социализма».

Следователь со средним образованием верит на слово такому литературному «консультанту». Заболоцкий не уступил обвинению, в отличие от уже упомянутых Стенича и Лившица, дававших все требовавшиеся от них показания. Оба будут расстреляны. Заболоцкого же приговорят к пяти годам исправтрудлагеря. Жена с детьми 7 и 2 лет будут высланы в глушь — город Уржум. Они будут выживать в условиях невероятной нищеты и бедности.

Выписки из протокола о приговоре к заключению Николая Заболоцкого в исправтруд лагерь. 1938 г.

Заболоцкий отбывал свой срок в системе ГУЛАГа. Он пишет больше ста писем жене за 1938—1944 годы: «Каждый день думаю о вас; и встаю и ложусь спать с мыслями о вас, мои дорогие. Ваши образы стали моей мечтой, и я храню их глубоко в душе, как самое святое в моей жизни» (1938); «Я никогда не думал раньше, что так можно любить детей» (1939); «Почти каждую ночь вижу во сне детей; тогда, пользуясь этим минутным счастьем, стараюсь глубоко-глубоко заглянуть в Никитушкины глаза, чтобы почувствовать его маленькую, родную душу, и всё прошу его: „Смотри еще, смотри на папу, сынок“. У него такие мягкие, чистые волосики, по-детски душистые, пахнут птичками (так написано где-то). Во сне вижу себя свободным, и это дает счастье. Счастье во сне» (1939); «Недавно удалось прочитать „Войну и мир“ Толстого. Эта книга доставила мне столько счастливых минут, и мне так было жаль, что не было тебя вместе со мной, чтобы поделиться впечатлениями. Как я люблю Толстого! Какой он умный наблюдатель жизни и какой большой художник!» (1939).

А затем — война, блокада Ленинграда. Заболоцкий узнает о том, что пережила его семья в эти годы, из писем жены. Она пришлет ему стихотворение, сочиненное 10-летним сыном Никитой:

Свищут снаряды, бомбы летят,
По улицам города люди спешат,
Они спотыкаются, падают замертво.
По гладкому снегу санки скользят,
В санках трупы голодных ребят.
В квартире люди с коптилкой сидят
И горькие отруби ложкой едят...

Только в 1944 году Заболоцкий смог увидеть жену. Она ухитрилась спасти двух детей — они остались живы. Во время встречи с Екатериной на вокзале он опустился перед ней на колени.

Поэт с женой и дочерью Наташей. Переделкино. 1946 г.


Разве ты объяснишь мне — откуда
Эти странные образы дум?
Отвлеки мою волю от чуда,
Обреки на бездействие ум.

Я боюсь, что наступит мгновенье,
И, не зная дороги к словам,
Мысль, возникшая в муках творенья,
Разорвет мою грудь пополам.

Промышляя искусством на свете,
Услаждая слепые умы,
Словно малые глупые дети,
Веселимся над пропастью мы.

Но лишь только черед наступает,
Обожженные крылья влача,
Мотылёк у свечи умирает,
Чтобы вечно пылала свеча!

1957? 1950-е

3 мая   Заболоцкий   история   литература

Классификация книжных дураков

Ученый XV века Гейлер фон Казерсберг оставил несколько проповедей, которые стоит напомнить людям XXI века. По мнению Гейлера, существует 7 типов книжных глупостей. Каждый тип он сопровождает позвякиванием одного из бубенцов шутовского колпака.

Перевод выступлений Гейлера с латинского языка осуществил А. Мангуэль.

Гейлер фон Казерсберг (1445—1510)
  1. Дурак, который собирает книги из тщеславия. Такие люди используют книги не как способ познания, а как украшение для интерьера.
  2. Второй дурак решил, что сможет стать мудрым, прочитав большое количество книг. Желудок страдает от большого количества пищи так же, как и генерал, который не может вести осаду крепости с переизбытком солдат.
  3. Третий дурак собирает книги, но не читает их, а пролистывает по диагонали. Гейлер называет его безумцем, который бежит по городу, пытаясь при этом рассмотреть вывески на домах. Это пустая трата времени.
  4. Четвертый дурак любит только хорошо иллюстрированные книги. Он не читает книги без хорошего оформления и красивых картинок. Грех упиваться видом золота и серебра, когда вокруг столько голодающих. И разве глазам человека недостаточно солнца, луны, звезд и цветов вокруг? Зачем они нужны еще и в книгах? Гейлер называет эту любовь к картинкам «оскорблением мудрости».
  5. Пятый дурак делает для книг дорогую обложку, следя за красивыми переплетами.
  6. Шестой дурак пишет и издает дурно написанные книги. Сам он не знает, что такое классическая литература, не имеет и малейшего представления об орфографии и грамматике. Это притворяющийся писатель, который хочет, чтобы написанное им оказалось на одной полке с великими.
  7. Седьмой дурак и вовсе отрицает книги, отказывается от мудрости, которую они несут.
3 мая   история   книги   современность

Роковые совпадения в деле Петрашевского

Михаил Васильевич Буташевич-Петрашевский (1821—1866)

Знакомство Достоевского и Петрашевского было случайным. И. Л. Волгин пишет о встрече на улице чернобородого и странноватого вида мужчины с Достоевским, о его вопросе касательно будущей повести писателя. Они были однолетками, Достоевский был всего на два дня старше Петрашевского (обоим по 25 лет). Их отцы — медики, оба участники войны 1812 года, оба отца не доживут до печальной развязки.

Волгин И. Л. Пропавший заговор. Достоевский: дорога на эшафот. М.: Академический проект, 2017. — 869 с.

У Покрова
Стояла их смиренная лачужка
За самой будкой. Вижу как теперь...

А это еще одно совпадение. Пушкинский «Домик в Коломне» — о том самом месте, где и жил титулярный советник Михаил Васильевич Буташевич-Петрашевский («у Покрова»).

В годы государственной службы Петрашевский всячески дурачит власть, издевается над ее бессмысленными постановлениями. Например, в ответ на указ о запрете носить чиновникам длинные волосы он наголо обривает голову и надевает на нее пышный парик. Кощунствует в храме: приходит туда в женской одежде. Когда квартальный надзиратель спросит: «Милостивая государыня, вы, кажется, переодетый мужчина» — ответит: «А мне кажется, что вы переодетая женщина». «Как мы смешны в этих костюмах», — скажет на эшафоте Петрашевский. «Круговорот переодеваний завершится смертным балахоном», — пишет И. Л. Волгин. Этот мотив переодеваний, проходящий через жизнь Петрашевского, опять восходит к Пушкину, его строчке: «И я бы мог, как шут...», которой он подпишет рисунок повешенных декабристов.

Достоевский позднее подтвердит: «...Петрашевцы были совершенно одного типа с декабристами». Цензура сразу же вычеркнет эту строку из его «Дневника писателя», а вместе с ней и всю главу. Что же там было сказано? «И те, и другие принадлежали бесспорно к одному и тому же господскому, „барскому“, так сказать, обществу; и в этой характерной черте тогдашнего типа политических преступников... решительно не было никакого различия».

9 апреля   Достоевский   история   литература   петрашевцы
Ранее Ctrl + ↓